Представленную на днях Концепцию нового учебно-методического комплекса по отечественной истории, призванную формировать "общественно согласованную позицию по основным этапам развития российского государства и общества", ждали с опасением. Попытки реабилитировать советский тоталитаризм (не столько саму Компартию, сколько ее "вооруженный отряд", из которого вышло большинство представителей нынешней "элиты") предпринимались неоднократно: от возвращения сталинского гимна до определения мирного роспуска СССР как "крупнейшей геополитической катастрофы века" – века, в котором были и геноцид, и самые страшные в истории человечества войны. Да и корректировать учебную программу тоже пробовали: достаточно упомянуть недоброй памяти учебник Александра Филиппова, в котором сталинские репрессии оправдывались "задачами модернизации в условиях дефицита ресурсов".
В новой концепции столь явных искажений нет (или почти нет). Следует признать, что наиболее тревожные опасения по поводу этого документа не оправдались. Существенную роль, очевидно, сыграло присутствие в составе рабочей группы по подготовке концепции и в составе авторского коллектива добросовестных профессионалов, которые в каком-то смысле нейтрализовали влияние официозных "историков", таких как единороссы Владимир Мединский и Вячеслав Никонов или одиозный Борис Якеменко.
В представленном в концепции историческом нарративе – от Древней Руси до начала XX века – подчеркивается общность России с Европой, ее принадлежность к европейской культуре и цивилизации. В тексте нет ссылок на "особый путь", пропагандируемый доморощенными евразийцами в противовес европейской идентичности России. Как нет и явных попыток оправдать "сильную руку" как наиболее подходящий для России способ управления: в концепции говорится о "ярко выраженном деспотическом характере" царствования Ивана Грозного; о "росте бюрократизма, ужесточении государственного контроля за обществом" в правление Николая I; о "движении к правовому государству и гражданскому обществу", начавшемуся в период великих реформ Александра II; о том, что "авторитарный характер [политической системы] с неизбежностью вступал в противоречие с быстро менявшимся социальным, экономическим и правовым ландшафтом страны". Концепция обращает внимание на российские традиции народного представительства: городские вече, опыт Псковской и Новгородской республик.
Основное внимание, впрочем, хочется уделить представлению в концепции истории XX века – наиболее сложной с точки зрения сохранения научной объективности и противостояния политическому давлению. С учетом сегодняшнего контекста можно отметить, что эта цель была авторами в определенной степени достигнута. По крайней мере, в концепции действия советского режима и его карательных органов представлены значительно более объективно, чем во многих публичных выступлениях действующих чиновников.
Здесь говорится о "катастрофических для России… людских потерях" в результате начавшейся с захватом власти большевиками гражданской войны (в том числе о массовой – 2 млн человек – эмиграции представителей образованной части общества); о том, что "насильственная коллективизация, сопровождавшаяся жестокими репрессиями в отношении зажиточного крестьянства" была "трагедией для страны" и привела к голоду и эпидемиям; о "массовых политических репрессиях 1937–1938 годов" и ГУЛАГе; об "усилении идеологической цензуры, поисках “врагов народа”"; о послевоенных сталинских репрессиях ("ленинградское дело", борьба с "космополитизмом", "дело врачей", дело Еврейского антифашистского комитета и др.); о возникновении в СССР диссидентского движения, о Сахарове и Солженицыне, о борьбе советской власти с инакомыслием.
И все же в отражении на страницах концепции советского периода есть немалая доля лукавства – и здесь влияние "политического момента" очевидно сыграло роль. Если в документе и нет откровенного обеления преступлений советского режима, то подтекстом – между строк – их оправдание безусловно присутствует. "В результате индустриального рывка в годы первых пятилеток была осуществлена реконструкция старых и строительство новых предприятий. Возникли целые отрасли отечественной промышленности: автомобильная, тракторная, химическая, станкостроение, моторостроение, самолетостроение и др., – перечисляют авторы. – Опережающими темпами развивалась военная промышленность, а также связанная с военными разработками наука. Тем самым были заложены основы для Победы 1945 года, а также для послевоенных достижений в области космических и ядерных технологий". Для "баланса" упоминается прямая связь сталинской индустриализации с массовыми репрессиями: "Рядом с индустриальными гигантами первых пятилеток выстроились лагерные вышки ГУЛАГа, где использовался принудительный труд заключенных".
Но нет и не может быть никакого "баланса" между развитием "целых отраслей отечественной промышленности" и искалеченными человеческими жизнями, судьбами сотен тысяч и миллионов людей, отправленных на мучения и гибель по чьей-то "государственной" воле. Нет и не может быть "баланса" между "достижениями в области космических и ядерных технологий" и массовыми расстрелами; истреблением крестьянства, духовенства, интеллигенции; разрушенными семьями; голодающими детьми; уничтожением национальной культуры, опустошенным генофондом страны. Это как если бы в немецких учебниках истории на одной странице писали о нацистских концлагерях и убийстве 6 млн евреев и о строительстве скоростных автобанов и успехах в развитии тяжелой промышленности.
К слову, о масштабах политических репрессий в СССР в концепции не говорится. А между тем есть вполне официальная (хотя, вероятно, существенно заниженная) цифра: по данным Закона РФ "О реабилитации жертв политических репрессий", гонения затронули 12,5 млн человек (около 5 млн были репрессированы по решениям судов и несудебных органов, 7 млн – по административным решениям в рамках коллективизации, депортаций и пр.). Имена 2,6 млн жертв задокументированы и опубликованы в рамках проводимой обществом "Мемориал" титанической исследовательской работы. Только за время Большого террора (1937–1938 годы) по политическим обвинениям было арестовано 1,7 млн человек; не менее 725 тыс. были расстреляны. В среднем за эти два года государство каждый день убивало тысячу своих граждан. "Руководящие структуры КПСС были инициаторами, а структуры на местах – зачастую проводниками политики репрессий в отношении миллионов советских людей… Так продолжалось десятилетиями". Это не чье-то оценочное мнение, а постановление Конституционного суда РФ по "делу КПСС" от 30 ноября 1992 года.
Вопросы возникают и к освещению авторами концепции других аспектов истории XX века. Так, деятельность П. А. Столыпина называется "примером сотрудничества" власти и общества – хотя именно Столыпин летом 1906 года настоял на роспуске I Государственной думы, сорвав планы по формированию правительства парламентского большинства, которое могло бы, опираясь на действительную общественную поддержку, провести назревшие реформы и предотвратить революционную катастрофу. Об этой ключевой развилке – и о роли Столыпина в разгоне первого российского парламента – в концепции ничего не сказано.
Авторы не заостряют особого внимания и на разгоне большевиками в январе 1918 года всенародно избранного Учредительного собрания. А между тем это был поворотный момент новейшей российской истории – момент потери государственной легитимности, последствия которой ощущаются по сей день.
Из лаконичной фразы о "подписании советским правительством Брестского мира с Германией и выходе России из Первой мировой войны" не следует, что этот сепаратный договор был расценен многими как национальное предательство (страна потеряла территории, на которых проживала треть населения) и удар в спину воюющим союзникам. Ничего не говорится и об обстоятельствах возвращения Ленина в Россию в 1917 году: лидер большевиков, на протяжении всей войны активно ратовавший за поражение собственного государства, ехал с разрешения германского генштаба через территорию страны-неприятеля в пломбированном вагоне (по остроумному выражению Черчилля – "как чумная бацилла").
Одна из самых позорных страниц советской истории – сговор Сталина с Гитлером и дележ Восточной Европы в рамках секретного дополнительного протокола к пакту Молотова-Риббентропа в 1939 году – в концепции попросту замалчивается. В тексте коротко упоминаются "договор о ненападении между СССР и Германией" и "вхождение прибалтийских государств в СССР". О том, как именно осуществлялось это "вхождение" – с ультиматумом Молотова балтийским правительствам, вводом в Латвию, Литву и Эстонию частей Красной армии, проведением под прицелами советских танков безальтернативных "выборов" и массовыми депортациями местного населения, – концепция умалчивает. Что полностью соответствует политической линии нынешней власти, продолжающей, вопреки очевидным фактам, говорить о том, что "ввод дополнительных частей Красной армии и присоединение прибалтийских государств к Советскому Союзу не вступали в противоречие с нормами действовавшего в то время международного права". Это при том что еще в декабре 1989 года II Съезд народных депутатов СССР осудил секретный протокол 1939 года как находившийся "с юридической точки зрения в противоречии с суверенитетом и независимостью ряда третьих стран", а в июле 1991 года руководство России, в преамбуле к договору с Литвой, признало факт советской аннексии, то есть насильственного присоединения.
Безусловно, наиболее политизированный и наименее объективный раздел концепции – это раздел о событиях последних лет. Читатель не узнает ни об осуществленной на рубеже 1999–2000 годов операции по передаче власти и методах ее проведения ("президент Б. Н. Ельцин подал в отставку, и, в соответствии с Конституцией, руководителем государства стал премьер-министр В. В. Путин, избранный вскоре новым президентом России" – вот все, что полагается знать ученикам), ни о роли в этой операции Бориса Березовского (фамилия отца-основателя действующей и поныне партии власти в концепции не упоминается вовсе), ни о закрытии негосударственных телеканалов, ни об управляемых выборах, сформировавших парламент – "не место для дискуссий", ни о "деле ЮКОСа" и Михаиле Ходорковском. Установление в стране авторитарного режима эвфемистски называется "стабилизацией политической системы". Поразительно, что в концепции, хронологически завершающейся 2012 годом, нет ни слова о массовых протестах 2011–2012 годов – крупнейших оппозиционных демонстрациях в России после 1991 года. Соответственно, нет ни малейшего намека и на то, что у российского общества есть серьезные претензии к тому, как в стране проводятся выборы.
Последнее, разумеется, неудивительно: трудно было ожидать, что рабочая группа под руководством председателя Госдумы Сергея Нарышкина утвердит концепцию, содержащую объективную оценку действующего режима. В целом в отношении новой концепции можно сказать, что стакан все же наполовину полон. Нужно отметить, что лаконичные формулировки по многим ключевым вопросам оставляют учителям большое поле для интерпретации и развития темы. А профессиональные историки смогут внести в концепцию необходимые поправки, когда в нашей стране будет власть, не заинтересованная в переписывании прошлого в угоду собственным политическим интересам.
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
